Отрывок из новой поэмы МАЯКОВСКОГО «Хорошо? Сто лет спустя».

Представьте: поэт вернулся в Москву 2026 года и плюнул в лицо сытому мещанскому раю!

Без цензуры, без жалости, со всей пролетарской яростью Маяковский разносит мир кредитов, офшоров и гаджетов!

Поэт о том, за что на самом деле бился человек и как идеалы Октября раздавили рыночной педалью. Жестокий приговор современному классу, который рабски всосался в оконца своих мобильных. Почему лакированная пустота Мавзолея страшнее пули и какой вопрос поэт оставил застывшему в граните вождю?

ЧАСТЬ II. РАЗГОВОР В МАВЗОЛЕЕ

Вползаю.

Шаги эхом в гранит.

Ночь над Москвою протезом повисла.

Здесь самый главный мертвец лежит,

Очищенный властью от жизни и смысла.

Здравствуйте, товарищ Владимир Ильич!

Я к вам – сквозь столетнюю тухлую жижу.

Вы слышите этот чиновничий клич?

Вставайте, Ильич!

Я предательство вижу!

Посмотрите в щелочку желтых век:

Ваше имя сдали в пошлую повесть!

Всё, за что бился наш человек –

Рынок скупил вместе с совестью!

Они вас в священный втиснули склеп,

Где стерлись в граните суровые даты.

И выпечен класс – и сыт, и слеп:

Рабски всосавшийся в оконце гаджета!

Ну что вы молчите, поджав уста?

Где ваш картавый, трибунный рык?!

Эта лакированная пустота

Страшнее, чем пуля, прервавшая крик!

Мы оба – памятники.

Истуканы.

Хлам.

Вы – за стеклом, я – чернею в копоти.

А мир – развалился по швам и рублям,

Утопленный в сытой чиновничьей похоти!

Ильич!

Выходите!

Крушите стекло!

Ломайте оковы гранитного ада!

Чтоб ваше великое слово жило –

Выжгите сытую тупость стада!

Молчит.

Только лампа над лбом горит.

И ясно – ответа уже не будет.

Страна – распроданная лежит.

Выхода нет.

И, похоже, не будет...

Автор: Алексей Кириченко (Абакан, Хакасия)

А что бы произошло бы, если бы Владимир Маяковский – главный агитатор, горлан-главарь и певец революции– перенесся в XXI век? Стал бы он переписывать поэму «Хорошо!» после ГУЛАГа и 1937 года? Узнал бы он ленинские идеалы в креслах современной КПРФ? И, главное, от чьей руки на самом деле погиб поэт? В этом большом и предельно откровенном интервью Владимир Маяковский возвращается из небытия, чтобы лично ответить на самые неудобные вопросы нашего времени (по материалам из открытых источников).

АНАТОМИЯ ВЫСТРЕЛА

– Владимир Владимирович, давайте начнем с того, что до сих пор не дает покоя исследователям и читателям. 14 апреля 1930 года. Маленькая комната на Лубянке. Выстрел в грудь. Официальная версия – самоубийство на почве личной драмы и творческого кризиса. Но до сих пор жива теория, что вас «убрало» ОГПУ, поскольку вы стали слишком неудобны, слишком громко критиковали зарождающуюся номенклатуру. Так кто нажал на курок браунинга?

– Вы хотите сенсаций? Хотите, чтобы я показал пальцем на Ягоду, на Агранова, на распахнутое окно, в которое якобы прыгнул чекистский киллер? Не дождетесь. Оставьте эти детективные романы для обывателей, которые любят копаться в чужом белье и искать тайный смысл там, где есть только голая, страшная правда.

Я сам нажал на курок. Один.

Своей обывательской логикой XXI века, сытой и безопасной, вы никогда не поймете, что такое тотальное одиночество художника, который отдал себя без остатка. Я ведь не просто стишки писал. Я строил Новый Мир. Я вколачивал свои строки, как сваи в фундамент коммунизма. И вдруг в какой-то момент я понял, что сваи уходят в гнилое болото, а фундамент строят совсем не те люди и совсем не по тем чертежам.

– Но ведь личные причины тоже были? Вероника Полонская, которая вышла из комнаты за минуту до выстрела? Лиля Брик, которая в это время была за границей?

– Лиля, Нора… Женщины – это лишь искры, которые упали на склад с динамитом. Динамит накопился внутри. Меня начали душить. Вы посмотрите, что происходило в последние месяцы перед апрелем. Мою выставку «20 лет работы» бойкотировали. Кто? Мои же товарищи! Ни один видный партиец не пришел. Писатели из РАППа – эти серые, бездарные ничтожества, возомнившие себя судьями пролетарской литературы, – травили меня в каждой газете. Они орали, что Маяковский «попутчик», что он «устарел», что его футуризм не нужен рабочему классу.

Я пришел на заседание РАППа, я наступил на горло собственной гордости, вошел в их организацию, чтобы доказать: я с партией, я с рабочими! А они смотрели на меня как на поверженного врага. Я стал чужим среди своих. Любовная лодка разбилась о быт – это ведь не про кастрюли и не про Нору. Быт – это страшное, серое, мещанское болото, которое снова начало затапливать советскую Москву. Я понял, что тупею, что увязаю. Выстрел был единственным способом сохранить лицо, не дать себя сломать и превратить в придворного лизоблюда. Я ушел на своих условиях.

КАК ФУТУРИСТ СТАЛ «АГИТАТОРОМ, ГОРЛАНОМ-ГЛАВАРЕМ»

– Вы часто говорите о революции как о личной святыне. Но давайте вернемся в 1917 год. Вы – утонченный поэт, эстет, автор «Облака в штанах», завсегдатай богемного кабаре «Бродячая собака», денди в желтой кофте. Как этот бунтарь-индивидуалист вдруг превратился в штамповщика плакатов РОСТА, в человека, который пишет лозунги для Моссельпрома: «Нигде кроме, как в Моссельпроме»? Почему вы стали певцом режима?

– Режима?! Какое пошлое слово! Мы пели не режим, мы пели Вселенную, которая переплавлялась в плавильном котле! Вы не видели старой России. Вы знаете её по слащавым фильмам да по дореволюционным открыткам. А я её помню.

Это была огромная, темная, безграмотная страна, где миллионы людей жили как скот, а горстка паразитов в шелках пила шампанское и рассуждала о «высоком искусстве». Мой футуризм, моя желтая кофта – это был плевок в лицо этой сытой, самодовольной буржуазии. Мы хотели взорвать это старье!

И тут грянул Октябрь. Вы понимаете, что это было для нас? Это было материализацией нашей поэзии! Улицы – наши кисти, площади – наши палитры. Революция дала художнику колоссальный масштаб. Нам разрешили говорить не с кучкой эстетов в прокуренном подвале, а с миллионами! Да, я пошел в Окна РОСТА. Я рисовал плакаты, я писал двустишия про вшей, про гигиену, про хлебозаготовки, про буржуев. Я не спал ночами, руки были черны от краски. И я был счастлив! Потому что мой стих очищал мозги красноармейцам, которые шли в бой. Поэзия должна быть оружием, а не кружевным платочком для утирания соплей. Я сознательно отказался от чистой лирики. Если для того, чтобы построить новый мир, нужно было забыть про нежные сонеты и писать про «соски и примусы» – я делал это. Это не было насилием над собой, это было высшим проявлением свободы – отдать свой талант целиком великой цели.

ПЕРЕПИСЫВАЯ «ХОРОШО!»

– В 1927 году к десятилетию Октября вы написали поэму «Хорошо!» – настоящий гимн советского оптимизма. Там есть строки: «И жизнь хороша, и жить хорошо». Но уже через несколько лет начались коллективизация, раскулачивание, а затем – Большой террор 37-го года, ГУЛАГ, репрессии, в которых погибли многие ваши друзья. Если бы вы дожили до этого и посмотрели на историю СССР с высоты сегодняшнего дня – вы бы написали эту поэму снова?

– Я знал, что вы спросите об этом. Вы, люди будущего, очень любите судить нас задним числом. У вас в учебниках все разложено по полочкам: тут репрессии, тут ГУЛАГ, тут ошибки. А мы жили в эпицентре взрыва.

Написал бы я «Хорошо!» сегодня? Написал бы. Но это была бы совсем другая книга. Она была бы написана кровью и желчью, а не только праздничным кумачом.

Я ведь и тогда, в 27-м, видел, как прорастает дрянь. Почитайте мои пьесы «Клоп» и «Баня». Я же там во весь голос орал: смотрите, бюрократы, приспособленцы, победоносиковы и присыпкины захватывают власть! Они красят свои кабинеты в красный цвет, но внутри остаются теми же чиновниками и мещанами. Я видел, как революция начинает обрастать жирком.

Если бы я заглянул в тридцатые годы, в кошмар тридцать седьмого... Наш великий корабль, который должен был плыть к звездам, захватили крысы и перевешали команду.

Но послушайте меня внимательно: я бы всё равно не отказался от Октября 1917 года. Потому что тот порыв, та вера миллионов людей в справедливость, в то, что земля принадлежит тем, кто на ней трудится, – это было самое чистое и прекрасное явление в истории человечества. Я воспевал этот порыв, эту мечту. То, что мечта оказалась изнасилована и превращена в тоталитарную казарму – это вина тех, кто пришел после, и моя вина тоже, потому что я не докричался, не предупредил. Моё сегодняшнее «Хорошо!» было бы трагедией уровня Шекспира. Это была бы поэма о потерянном рае, который мы почти построили, но сами же испачкали грязными сапогами.

«Я СЕБЯ ПОД ЛЕНИНЫМ ЧИЩУ...»

– Ваши строки: «Я себя под Лениным чищу, чтобы плыть в революцию дальше». Сегодня его фигура оценивается неоднозначно: его обвиняют в Красном терроре и развале государства. Вы до сих пор считаете его ориентиром? Или это миф, который вы сами создали?

– Да что вы знаете о Ленине?! Для вас он – каменный истукан или мумия в мавзолее, туристический объект! Для меня Ленин не был божком. Я видел его живым. Это был человек колоссальной ментальной силы, простой, как правда. В нем не было тяги к роскоши, он ходил в потертом пальто и мыслил масштабами планеты. Он взял разваливающуюся империю и сшил её заново совершенно новой идеей.

Да, он был жесток. Революция – хирургическая операция по ампутации гангрены. Нельзя перевернуть мир и не пролить крови. Когда я писал «чищу себя под Лениным», я имел в виду очищение от мелкого, шкурного интереса. Ленин был полностью растворен в деле, у него не было личного богатства – только идея.

А то, что произошло потом... Вы посмотрите, как Сталин превратил Ленина в икону! Они убили его живую мысль, превратили её в догму, которой затыкали рот любому живому слову. Создали культ мертвеца, чтобы оправдать свои темные дела. Если бы Ленин встал из гроба в 1937 году, он первый пришел бы в ужас от этого государства. И меня бы расстреляли вместе с ним, потому что мой Ленин – живой, думающий, спорящий, а им нужны были послушные зомби.

О СОВРЕМЕННОЙ КПРФ И ТОРГОВЛЕ ПРОШЛЫМ

– Ваша цитата: «Мы говорим – Ленин, подразумеваем – партия...». В современной России есть КПРФ во главе с Геннадием Зюгановым. Они называют себя наследниками Октября. Как вам эта цитата в контексте нынешнего левого движения?

– Партия?! Наследники?! Не смешите мои седые стихи! Это не партия, это похоронное бюро с филиалом в Государственной Думе. Моя цитата сегодня звучит как изощренное издевательство над здравым смыслом.

Применим мою формулу к ним. Мы говорим «партия» – а подразумеваем комфортабельные иномарки, государственные дачи, сытые депутатские оклады и согласованные митинги! Мы говорим «Ленин» – а подразумеваем удачный бренд, который они раз в пять лет достают из сундука, чтобы собрать голоса доверчивых стариков на выборах!

В наше время партия была орденом меченосцев. Люди шли на каторгу и под пули, строили заводы в степи. Партия была авангардом – теми, кто идет впереди и ломает старые устои. А эти? Это арьергард, консерваторы, которые прекрасно вросли в капиталистическую систему и больше всего на свете боятся настоящей революции! Они срослись с церковью – вы только подумайте, коммунисты крестятся и целуют иконы! Ленин бы их за это гнал поганой метлой!

Они защищают «традиционные ценности» той самой царской России, которую мы взрывали до основания! Они приватизировали красное знамя, очистили его от взрывного смысла и сделали декорацией. Торгуют ностальгией по СССР, но панически боятся сделать хоть один шаг против олигархического капитала. Нельзя быть революционером по нечетным дням с десяти до шести, получая зарплату от буржуазного государства. Моя партия умерла тогда, когда из нее ушел дух бунта, а остались только чиновничьи задницы в кожаных креслах.

ФИНАЛ

– Владимир Владимирович, мир изменился. Сегодня люди не читают длинных поэм. Информация потребляется короткими клипами, рилсами, постами в соцсетях. Поэзия ушла в рэп-батлы или превратилась в маргинальное хобби. Как бы вы выживали в этом мире клипового мышления? Нашли бы вы свое место в XXI веке?

– Вы думаете, клиповое мышление – это ваше изобретение? А Окна РОСТА – это что, не клипы? Картинка и короткий, бьющий в лоб текст из четырех слов! Я это делал сто лет назад!

Если бы я жил сегодня, я бы не писал толстых романов. Я бы взрывал ваш интернет! Я бы записывал треки, снимал бы эти ваши тиктоки. Поэзия всегда должна менять форму. Если сегодня слово летит через экран телефона – значит, нужно быть в телефоне. Я бы переорал всех ваших рэперов, потому что у них внутри – пустота, мелкие обиды да хвастовство деньгами. А у меня была Идея.

Моя трагедия не в том, что изменилась форма. А в том, что у вас пропал масштаб. Вы измельчали. Вы спорите о курсах валют, о марках телефонов, о комфорте. Вы разучились мечтать о межпланетных перелетах, о переделке человеческой природы, о всемирном братстве. Вы построили общество всеобщего потребления – то самое мещанское болото, против которого я воевал, и в котором я, в конце концов, захлебнулся.

Так что мой выстрел в 1930 году – он звучит до сих пор. Это предупреждение всем вам. Не заплывайте жиром. Не верьте чиновникам, которые прикрываются великими именами. И помните, что поэт – это всегда тот, кто идет против течения, даже если это течение называется «прогрессом».