Если ехать от Абакана (Хакасия) на юг, туда, где степные курганы плавно сменяются угрюмыми таежными увалами, ландшафт начинает заметно давить на психику. Здесь, в предгорьях Абаканского хребта, земля кажется оглохшей и бесконечно древней. Жители редких притаежных поселков к чужакам относятся с неизменным сибирским недоверием, а на расспросы об архивных изысканиях семидесятых годов отвечают неохотно.
«Искали золото, искали уран, мало ли чего в тайге закопано», – вот стандартный набор фраз, за которым чувствуется глухая, передающаяся из поколения в поколение настороженность. Сибиряки вообще не любят пустых разговоров, особенно если речь заходит о вещах, которые когда-то заставили государство тратить миллионы советских рублей на уничтожение следов собственной работы.
Между тем, в ведомственных архивах, если знать, какие именно фонды запрашивать, до сих пор хранятся скупые отчеты Западной геологоразведочной экспедиции за 1978–1979 годы. Документы эти с технической точки зрения выглядят крайне парадоксально. Начинаются они, как и положено в эпоху позднего застоя, за здравие, а вот заканчиваются сухим, почти паническим распоряжением руководства немедленно свернуть все работы, выработки законсервировать методом послойной заливки бетоном.
Что могло заставить советское руководство намертво замуровать результаты трехлетнего труда?
На этот счет официальная история молчит, оставляя исследователям лишь косвенные улики.
СПЕЦОБЪЕКТ В ГЛУХОМ ТУПИКЕ
В конце семидесятых годов советская геология переживала свой настоящий золотой век. Страна требовала ресурсов для растущей промышленности, и разведывательные партии прошивали Саяны насквозь, оставляя на картах новые отметки. В предгорьях Абаканского хребта, на одном из самых изолированных участков, где ручьи уходят под землю в карстовые пустоты, обосновалась партия инженера-геолога Бориса Кольцова (фамилия изменена).
Официальной целью отряда была детальная разведка глубоких полиметаллических пластов. Работа шла по стандартной схеме: на глубину уходили вертикальные разведочные стволы, от которых в стороны пробивались горизонтальные штреки. Шли тяжело – мешал коренной гранит, прочнейшие кварциты и постоянные прорывы ледяных подземных вод, которые приходилось откачивать круглосуточно.
К началу лета 1979 года проходчики вышли на проектную глубину – чуть более четырехсот метров от поверхности земли. И вот там, в самом тупике разведочной штольни, тяжелый алмазный бур внезапно провалился в абсолютную пустоту. Керн перестал выходить, а буровая штанга пошла вниз без малейшего сопротивления, словно пронзив воздух.
Для карстовых районов Хакасии подземные пещеры – дело житейское, геологи были к этому готовы. Но эта конкретная пустота оказалась аномальной с первых же минут. Ртутные барометры внутри рабочей шахты мгновенно сошли с ума, зафиксировав резкий, необъяснимый перепад атмосферного давления. Снизу, из пробитого узкого отверстия, потянуло сухим, абсолютно стерильным воздухом. В нем не было ни малейшего запаха сырости, болотного газа или сероводорода, привычных для подземных полостей. Более того, этот воздух был горячим, около +45 градусов, будто где-то глубоко внизу работала гигантская, скрытая в скалах доменная печь.
Но самое странное и пугающее началось тогда, когда уставшие проходчики выключили перфораторы и дизельные компрессоры, чтобы замерить глубину провала. Из темноты скважины донесся отчетливый звук.
ЛИНГВИСТИКА ПОДЗЕМНОГО ГУЛА
В первых зашифрованных радиограммах, отправленных в управление в Красноярск (Красноярский край), начальник партии Кольцов использовал обтекаемый технический термин: «акустические аномалии неустановленного характера». Проще говоря, из-под земли шумело так, словно там, на недосягаемой глубине, функционировал огромный промышленный комплекс.
Это не было похожим на привычный гул тектонических сдвигов, шуршание осыпающейся породы или эхо подземных рек.
Звук имел четкий, механический, рваный ритм. Свидетели описывали его как тяжелые, глухие удары металла о металл, которые периодически сменялись протяжным скрежетом. Будто огромный поршень с трудом ходил внутри цилиндра, преодолевая сопротивление сухого окаменевшего материала.
Через три дня непрерывного наблюдения характер шума резко изменился. Ритм потерял былую цикличность и стал хаотичным. Внутри этого гула высокочувствительные акустические приборы, опущенные в скважину на экранированных кабелях, зафиксировали частоты, удивительно похожие на человеческую речь, но ускоренную в несколько десятков раз. Это был плотный, монотонный, давящий на барабанные перепонки спектр.
Буквально через пару часов работы в такой атмосфере у буровиков начиналась дикая, невыносимая мигрень, которую не снимали никакие лекарства. Люди наотрез отказывались спускаться в забой. У здоровых тридцатилетних мужиков, прошедших суровую школу таежных экспедиций, начинались беспричинные панические атаки, носовые кровотечения и слуховые галлюцинации. Некоторым из них внятно казалось, что кто-то снизу, из темноты шурфа, зовет их по именам, причем голосами давно умерших родственников.
Из воспоминаний ветерана геологоразведки Михаила Ш., зафиксированных в неофициальных беседах: «Мы привыкли к любому шуму тайги, к грохоту тяжелых дизелей, к взрывным работам. Но тот звук он казался живым, понимаете? Ты стоишь у края шурфа, ничего не видишь, а у тебя зубы начинают вибрировать в такт этому гулу. И страх. Дикий, животный страх, какой бывает у лесного зверя перед началом катастрофического землетрясения. Собаки из нашего поселка геологов убежали в глухую тайгу в первую же ночь. Просто сорвались с цепей, выли ужасно и ушли, ни одна не вернулась».
ПРИКАЗ НОМЕР НОЛЬ
В Абакан экстренно, без лишнего шума прилетела закрытая комиссия из Москвы. В ее составе, помимо маститых академиков из Института физики Земли, были странные, немногословные люди в штатском. Они мгновенно выставили вокруг таежной базы плотное оцепление, перекрыв единственную грунтовую дорогу. Весь полевой поселок геологов перевели на жесткое казарменное положение. У всех без исключения сотрудников – от начальника партии до поварихи – взяли подписку о неразглашении государственной тайны сроком на двадцать пять лет.
Акустические датчики писали подземный звук круглыми сутками. На основе этих записей московские специалисты в закрытой лаборатории сделали пугающий вывод: источник аномального шума находится на глубине более трех километров, прямо под разведочным участком экспедиции. И самое неприятное– этот источник двигался. Частотный анализ и замеры динамики звука показали, что эпицентр акустической вибрации медленно, но верно поднимался вверх по вертикальному тектоническому разлому, стремясь именно к той точке, где геологи пробили свою штольню.
Решение принималось на самом верху, на уровне профильного министерства и кураторов из госбезопасности. Никаких дополнительных исследований или попыток спустить в скважину камеры проводить не стали – риск потери контроля над ситуацией посчитали слишком высоким. Советское руководство, всегда отличавшееся прагматизмом, материалистическим подходом и полным отрицанием мистики, в этот раз повело себя так, словно столкнулось с реальной, неописуемой угрозой.
В начале августа 1979 года в сторону Абаканского хребта потянулись длинные колонны тяжелых бетономешалок. Цемент марки М400 и выше везли со всех крупных строек Сибири, буквально оголяя важные государственные объекты жилищного строительства. Технология ликвидации была жесткой: сначала вглубь скважины опустили сотни килограммов свинцовой дроби и гранитного щебня, а затем сверху пустили непрерывный, сплошной поток жидкого бетона. Ствол запечатали намертво, превратив четырехсотметровую выработку в монолитный, армированный скалой железобетонный стержень, уходящий глубоко в тело планеты. Рекультивацию площадки провели так тщательно, что уже через год на месте буровой вовсю шумел молодой малинник, а саму грунтовую дорогу завалили взорванными скальными обломками, сделав ее непроходимой даже для гусеничных тракторов.
ПРАГМАТИКА ПРОТИВ ПОДЗЕМНОЙ МИСТИКИ
Что же на самом деле зафиксировали советские чувствительные приборы под Абаканским хребтом? Современные геофизики, не связанные рамками советской цензуры и секретности, предлагают две вполне земные, но от этого не менее пугающие версии.
Версия первая: природный гидротермальный резонатор. Абаканский хребет – это зона древней, глубоко погребенной вулканической активности. На большой глубине под ним до сих пор находятся гигантские изолированные резервуары с перегретым паром, геотермальной водой и газами, зажатыми в тиски древних гранитных плит. Когда советские геологи случайно пробили верхний защитный карстовый слой, они критически изменили баланс давлений в системе.
Перегретый флюид ринулся в открывшиеся подземные полости, создав эффект работы гигантского природного органа. Газ и пар, проходя под колоссальным давлением через узкие, миллиметровые трещины в граните, генерировали мощнейший низкочастотный инфразвук. Именно он, воздействуя на психику и вестибулярный аппарат, вызывал у людей панические атаки, галлюцинации и сильнейшую головную боль. А экстренная консервация бетоном была необходима для того, чтобы предотвратить катастрофический прорыв пара наружу – подземный взрыв, способный вызвать разрушительное землетрясение на всем юге Сибири.
Версия вторая: динамический тектонический скрип. Хребет геологически активен и медленно растет. На глубине нескольких километров огромные пласты породы трутся друг о друга с колоссальным механическим напряжением. Иногда это трение рождает феномен так называемых «высокочастотных сейсмических шумов».
Советские ученые, проанализировав динамику, могли прийти к выводу, что резкое усиление и подъем этого шума – верный признак скорого, разрушительного и неизбежного тектонического разлома, эпицентр которого формировался прямо под шахтой. Спешная заливка бетоном высокой прочности была отчаянной попыткой искусственно «склеить», зацементировать и стабилизировать начинающий разрушаться тектонический блок, чтобы спасти от масштабной катастрофы промышленную инфраструктуру региона.
СИБИРСКАЯ ТИШИНА
Какая бы из этих сухих научных версий ни была окончательной правдой, земля Хакасии умеет надежно хранить свои секреты от посторонних глаз. Сегодня те глухие места полностью заросли высокой, непролазной тайгой. Тяжелый бетонный монолит ушел глубоко под дерн и мох, и найти точное место бывшей штольни без архивных карт и координат со спутника сейчас практически невозможно – тайга быстро забирает свое обратно.
Лишь изредка редкие охотникипромысловики и сборщики черемши, случайно забредающие в те глухие, удаленные распадки Абаканского хребта, рассказывают странное. Они утверждают, что в предвечерние часы, когда лесной ветер полностью затихает и тайга замирает перед закатом, от самой земли начинает исходить едва уловимая, странная физическая вибрация.
Будто глубоко под ногами, под многометровой толщей векового гранита до сих пор ворочается, вибрирует и тяжело, глухо вздыхает что-то огромное, древнее и очень усталое.
