Утро в хакасском селе, назовем его условно Топанов, приходит не сверху, от неба, а снизу – от сырой степной травы. Сначала сизый, тяжелый туман лениво сползает с ближних курганов, путается в копытах стреноженных лошадей, а потом упирается в дощатый забор Прокопия на самой окраине.
Топанов – место удивительное. Здесь время не течет рекой, а скорее стоит глубоким, чистым озером, в котором отражаются и древние каменные изваяния, торчащие из земли со времен ранней бронзы, и ржавый остов комбайна «Нива», оставшийся от позднего социализма.
Прокопий – человек в селе весомый. Не потому, что у него тридцать голов овец и трактор «Беларус», который заводится исключительно после третьего упоминания чьей-то матери. Вес Прокопия – в его феноменальном умении молчать. Причем молчать он умеет на трех языках разом: русском, хакасском и матерном. Когда к нему приходят занимать до получки или просить трактор, чтобы вытащить застрявшую в грязи легковушку, Прокопий начинает выразительно молчать. И в этом его молчании просящему сразу слышится и упрек в собственной невоздержанности, и лекция о вреде алкоголизма, и глубокое сомнение в платежеспособности гостя. Обычно через пять минут человек вздыхает, извиняется и уходит, так и не решившись потревожить эту вековую тишину.
Сегодня Прокопий сидел на своем привычном посту с пяти утра. Воздух был прозрачным и холодным.
– Земля, Прокоп, она ведь как баба, – философски заметил подошедший сосед Степан, пристраиваясь рядом на ступеньке.
Степан в селе числился потомственным интеллигентом. Основанием для этого высокого статуса служил тот факт, что в начале девяностых Степан целых три года прожил в Абакане.
– Ты ее погладь плугом – она тебе рожь родит, – продолжал развивать мысль Степан, глядя на пожелтевшую степь. – Ты ее брось – она пыреем зарастет. Любит она ласку, Прокопич. Без ласки все живое сиротеет и чахнет.
Прокопий медленно выпустил струю плотного сизого дыма, проводил взглядом сороку и ответил, даже не повернув головы:
– Если бабу плугом гладить, Степа, она тебе такую рожь у порога устроит, что в Абакан пешком по шпалам побежишь. Да еще и без штанов. Куда идешь-то спозаранку?
– К Семеновне, – уныло вздохнул Степан, потирая небритую щеку. – Попросить, чтоб корову мою, Зорьку, глянула. Не доится, хоть ты тресни. Стоит в загоне, в глазах – вся мировая скорбь. Я ей и сена свежего, и горбушку с солью, а она только ушами водит.
Семеновна – баба лет семидесяти пяти, у которой в глубине выцветших, почти прозрачных глаз черти до сих пор азартно играли в городки. Она помнила, как в Топанов привезли первое радио, и искренне считала, что все беды человечества начались тогда, когда люди перестали лечить простуду кумысом и перешли на таблетки, которые «пахнут химией и унынием». Семеновна знала тайные места в тайге, где растет правильный чабрец, лечащий от сглаза, ревматизма и от глупого желания верить обещаниям по телевизору.
К девяти часам утра центр села, сосредоточенный вокруг единственного магазина с гордой, но наполовину облупившейся вывеской «Продукты», начал подавать признаки общественной жизни.
Продавщица Люба, женщина монументальной архитектуры и строгих нравов, напоминающая памятник советской торговле эпохи застоя, с грохотом выкатила на деревянное крыльцо пустую железную бочку. Усевшись на нее сверху, как царица на престол, она развернула свежий номер районной газеты.
– Ну все, мужики, сушите весла, – громко объявила Люба собирающемуся у крыльца местному синклиту. – В районе-то опять комиссия формируется. Поедут по селам проверять, как мы к зиме готовы. Паспорта готовности объектов проверять будут.
– А чего нас проверять? – отозвался с завалинки дед Михеич. – Дрова у меня за сараем сложены? Сложены. Уголь привезли? Привезли. Он, правда, горит хуже, чем моя старая фуфайка, дыму больше, чем тепла, но для отчета сойдет. Главное в зиме что? Главное – дух! Если дух у человека крепкий, то его и в сорок градусов мороза никакая холера не возьмет. А если духа нет, так тебя и в квартире с центральным отоплением сквозняком из форточки насмерть продует.
– Дух у тебя, Михеич, исключительно спиртовой и многовековой, – отрезала Люба, даже не оторвав взгляда от передовицы про успехи уборочной кампании. – Ты бы вместо того, чтобы про дух рассуждать, забор свой поправил со стороны дороги. А то комиссия из района поедет, начальник из окна лимузина глянет и скажет: «Что это у вас, дедушка Михеич, фасад так позорно накренился?» А ты что ответишь?
Михеич с достоинством поправил видавшую виды кепку, сплюнул в пыль и гордо поднял указательный палец вверх:
– А я им, Любка, скажу, что это не забор упал. Это геополитический наклон! Земля-то наша, как известно, круглая. И вертится она вокруг своей оси с бешеной скоростью. Вот забор вместе с осью немножко в сторону капитализма и уходит. Центробежная сила, понимаешь?
На крыльцо почты, расположенной через дорогу, не спеша вышел почтальон Нуржан.
Нуржан работал здесь столько, сколько никто в селе не жил. Он вынес тяжелую брезентовую сумку, сел на деревянную ступеньку и принялся методично перебирать корреспонденцию. Писем в классическом понимании – в конвертах, с марками и пахнущих чужими городами – не было уже года три.
– Вот смотрю я на эти бумаги, Прокопич, – тихо сказал Нуржан подошедшему к почте трактористу. – И тоскливо мне становится. Раньше ведь как было? Везу сумку – она тяжелая, живая. Люди друг другу писали: «Здравствуйте, дорогие мама и папа, мы купили корову, теленка назвали Борькой, дочка пошла в первый класс, шлем вам привет и пачку чая». А сейчас? Вот стопка – все квитанции за свет. Вот еще стопка – извещения о штрафах за скорость. Такое ощущение, Прокопич, что мы тут на земле уже не живем, а просто в долг у кого-то время берем под большие проценты. И каждый месяц за это время расплачиваемся.
Прокопий молча взял у Нуржана из рук свежую газету, развернул ее, пробежал глазами по строчкам и сел рядом, подставив лицо начинавшему припекать солнцу.
– Время, Нуржан, оно никогда своим не бывает, – философски заметил Прокопий после долгой затяжки. – Твое – это только то, что ты успел увидеть и запомнить, пока глаза открыты. Вот видишь вон тот курган на горизонте? Ему, ученые говорили, больше двух тысяч лет. Там какой-то степной царь лежал, золотом с ног до головы обсыпанный, в медных доспехах. Приехали археологи из Москвы, золото увезли в музей, кости описали, в коробки сложили. И где теперь тот царь со своим величием? А курган стоит. И полынь на нем пахнет точно так же, как пахла две тысячи лет назад, когда этого царя туда провожали. И при нас пахнет, и после нас будет. Так что ты квитанции разноси, Нуржан, но в сердце их близко не подпускай. Бумага сгниет, а степь останется.
К полудню зной окончательно прижал Топанов к выгоревшей земле. Сентябрьское солнце в Хакасии коварное: утром без куртки зуб на зуб не попадает, а в полдень плавится асфальт, которого в селе, впрочем, почти не осталось. Затихли даже самые неугомонные петухи. Только на окраине, возле старой водокачки, лениво переругивались две гусыни, не поделившие мутную лужу.
По пыльной улице, слегка покачиваясь, шел Степан. Он возвращался от Семеновны и вел на веревке свою приунывшую корову Зорьку. Однако теперь вид у Степана был не унылый, а скорее торжествующий, словно он только что выиграл в лотерею как минимум мешок комбикорма. Корова шла бодро, крутила хвостом и на ходу пыталась сжевать придорожный осот.
– Ну что, Степка, совершила бабка чудо? – крикнул ему через забор Прокопий, который к полудню переместился в тень под старый навес. – Нашептала чего в ухо твоей скотине? Или травкой какой заветной окурила?
Степан остановился, вытер потный лоб рукавом и победно посмотрел на соседа:
– Какая травка, Прокопич! Тут чистая психология и никакого мошенничества. Семеновна как зашла в хлев, сразу на мой старый радиоприемник посмотрела, который у меня на гвозде над кормушкой висел. Я же его годами не выключал, думал, корове под музыку веселее жуется. А Семеновна послушала, как там диктор про международную обстановку, дефицит бюджета и надои в дружественных странах рассказывает, так и говорит мне: «Ты, Степан, дурак старый. Скотина – она ведь тоже тварь божья, у нее душа нежная. Она эти твои новости каждый день слушает, у нее от этого стресс и депрессия. Она от твоих трансфертов и санкций молоко внутри себя держит, потому что боится в такой нестабильный мир его отдавать».
– И что? – Прокопий даже папиросу (КУРЕНИЕ ВРЕДИТ ВАШЕМУ ЗДОРОВЬЮ, - ПРИМ. "ШАНС") изо рта вынул от удивления. – Да ничего! Семеновна подошла, провод из розетки выдернула, по хребту Зорьку ладошкой шлепнула и говорит: «Иди, девка, гуляй в тишине». И что ты думаешь? Пришли домой, она мне сразу полведра выдала! Чистого, парного, с пенкой.
Оказывается, Прокопич, коровы-то наши тоже от мировой повестки устают. Им тишина нужна, и чтоб трава росла.
Прокопий долго смотрел на Степана, потом на корову, которая в этот момент согласно и как-то очень по-человечески замычала. Наконец он улыбнулся – впервые за весь день – и качнул головой:
– Ну вот видишь. А ты говорил – плугом гладить… Приемник-то мне отдай, я его на трактор поставлю.
Солнце медленно катилось к закату, окрашивая верхушки старых тополей у сельсовета в густой, багрово-золотой цвет. Воздух снова начал стремительно остывать, наливаясь ароматом сухой полыни, овечьего загона и горьковатого дыма – в некоторых домах уже начали растапливать печи, чтобы согреть вечерний чай к ужину. Наступал тот самый час, когда стихают все дневные споры о заборах, комиссиях и мировых кризисах.
Один день в селе Топанов подошел к концу. Он не оставил глубокого следа в мировой истории, о нем не упомянули в вечерних новостях в Москве, и ни один аналитический канал не посвятил ему ни один пост. Но здесь, под этим огромным, невероятно синим и глубоким небом Хакасии, среди молчаливых курганов и простых людей, казалось, что именно из таких тихих, немного грустных дней и соткана та самая настоящая, прочная жизнь, которую никакие комиссии и никакие новости не в силах изменить.
