В современном интернете Фаину Раневскую превратили в глянцевый бренд – королеву едких статусов, циничную и грубоватую сыщицу житейской мудрости. Ей приписывают сотни чужих пошлых шуток, за которыми совершенно потерялась реальная женщина. Настоящая Фаина Георгиевна не писала статусов в соцсетях и не разговаривала матом на камеру. Она вела закрытые дневники, мучилась от абсолютного одиночества и глубоко страдала от того, что великий трагический талант советские режиссеры заперли в клетку комедийного эпизода.
Перед вами – документальное интервью-монолог. В его основе нет художественного вымысла: каждый ответ актрисы собран исключительно из ее подлинных писем, рабочих тетрадей и архивных дневниковых записей. Это честный и горький разговор без масок, который великая актриса вела сама с собой на протяжении всей жизни.
БРОНЯ ИЗ ЦИНИЗМА
– Фаина Георгиевна, сегодня, спустя десятилетия после вашего ухода, люди продолжают цитировать вас на каждом шагу. Вас называют главным циником эпохи, а ваши колкости стали народным достоянием. Как вы относитесь к такой славе?
– Посмертная слава – это когда тебя, наконец, оставили в покое, но продолжают зарабатывать на твоем имени. Но, деточка, вы путаете известность с любовью, а толпу – с близкими людьми. Узнаваемость на улице – это не триумф, это зоопарк. Люди обожают мои колкости, потому что им кажется, что я весело проводила время, придумывая их. А я не придумывала. Я так защищалась. Мой цинизм – это просто броня, под которой скрывалась испуганная, нескладная девчонка, которую недолюбили.
Знаете, что я писала в своих записных книжках в последние годы?
«Одиночество – это когда в доме есть телефон, а звонит только будильник». Вот и вся моя мудрость. Теперь мне приписывают такое количество пошлости и чужих глупостей, что мне страшно лежать на кладбище. Половину того, что я якобы «сказала» в вашем интернете, я бы постеснялась произнести даже в туалете театра Моссовета. Люди не хотят видеть мою боль, им нужен клоун, который будет развлекать их со страниц соцсетей. Одиночество как состояние не лечится ни званиями, ни премиями. Это когда ты приходишь домой и понимаешь, что тебе некому рассказать, как прошел твой день. Сталинские премии у меня, кстати, лежали в коробке из-под обуви под кроватью. Я про них и не вспоминала. Зачем они, если на них нельзя купить чуточку тепла? Вы знаете, я всю жизнь была одинока, как старый тополь на трамвайных путях. Семья уплыла за границу еще после революции, своей я так и не создала. Я прожила долгую, дурацкую жизнь, и у меня никогда не было ощущения дома.
НЕСКЛАДНАЯ ДЕВИЦА ИЗ ТАГАНРОГА
– Вы упомянули детство. В ваших записях часто проскальзывает обида на ранние годы, на то, как складывались ваши отношения с семьей в Таганроге. Почему те годы оставили такой тяжелый след?
– Мое детство было несчастным, потому что я родилась некрасивой. Мне казалось, что все вокруг – мама, папа, сестра Белла – необычайно красивы, а я – урод. Я была длинной, худой, заикалась и дико всего боялась. Мой отец, богатый таганрогский купчина, прямо говорил, что из меня ничего путного не выйдет. Я росла в атмосфере вечного невнимания.
Вы знаете, что такое недолюбленный ребенок? Это калека на всю жизнь. Когда в двадцать лет я решила уехать в Москву, чтобы стать актрисой, отец лишил меня всякой финансовой поддержки. Семья уплыла на собственном пароходе в эмиграцию, а я осталась одна в голодной, холодной постреволюционной России.
Я всю жизнь чувствовала себя гадким утенком, который так и не превратился в лебедя. Моя внешность – это был мой крест.
И, да, Бог мой, ну какой брак? Вы посмотрите на меня! Я же похожа на старый буфет, который забыли вывезти со склада. Мужчины существа близорукие, им подавай конфетный фантик. А если внутри фантика сидит сложная, мыслящая баба, они пугаются и бегут к дурам. Женщины, между прочим, умирают позже мужчин, потому что вечно опаздывают. А я просто опоздала родиться красивой. Вся моя личная жизнь осталась в воображении и в моих ролях.
ТЕАТР КАК ТЕРРАРИУМ И ПРОКЛЯТИЕ ЭПИЗОДА
– Вы отдали сцене почти семьдесят лет, начав с бродячих трупп в провинции и закончив главными подмостками столицы. Неужели этот колоссальный актерский путь не приносил вам профессионального счастья?
– Моя жизнь в театре – это история несыгранных ролей. Я всю жизнь простояла в прихожей искусства, так и не зайдя в главный зал. Я ведь пришла в искусство, начитавшись Чехова, наглядевшись на Станиславского. Я хотела рвать жилы, плакать настоящими трагическими слезами. А режиссеры посмотрели на мой нос, на мой рост, послушали мой бас и сказали: «О, это же готовая комическая старуха!». И меня заперли в этот жанр, как в клетку.
Я не признаю слово «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене надо жить. А мне жить не давали. Мне давали кривляться. Юрий Завадский, главный режиссер театра Моссовета, с которым мы пикировались тридцать лет, панически боялся моего таланта. Он знал, что если я выхожу на сцену даже в крошечном эпизоде, публика перестает смотреть на его примадонн. Театр – это вообще террариум единомышленников. Место, где актеры любят друг друга до первой главной роли, а потом готовы подсыпать тебе битое стекло в туфли.
Завадский получал свои ордена, лауреатом становился, а на сцене ставил такую скуку, что мухи на лету дохли. Директор театра смотрел на кассу: «Народ хочет смеяться, дайте им Раневскую!». И я выходила. А после спектакля плакала в гримерной, смывая этот позор вместе с гримом. Когда мы на закате моих дней играли спектакль «Дальше – тишина», зал рыдал. Вот это был мой настоящий масштаб. Но эту роль я получила слишком поздно, когда сил выходить на сцену почти не осталось.
ПЛЕВКИ В ВЕЧНОСТЬ»
- Но ведь было кино! Ваши роли в «Подкидыше», «Золушке», «Весне» – это же абсолютные шедевры советского экрана, которые обожают до сих пор.
– Кино – это вообще недоразумение. Сниматься в плохом фильме – это как плевать в вечность. Деньги проешь, а стыд останется. В театре ты хотя бы видишь глаза зрителя, а в кино тебя сняли, разрезали на куски, склеили черт знает как, и ты уже никак не можешь защитить свою роль от тупости монтажера.
А «Подкидыш»? Эта несчастная фраза «Муля, не нервируй меня» стала моим пожизненным приговором. Сорок лет мальчишки на улицах орали мне вслед эту глупость. Даже Брежнев, когда вручал мне орден Ленина, прошамкал ее. Я не выдержала и сказала ему: «Леонид Ильич, так ко мне обращаются только неграмотные мальчишки на улице». Я сыграла трагическую Вассу Железнову в театре, я душу рвала… А для генерального секретаря и для водопроводчика я все равно остаюсь бабой, которая орет на какого-то несчастного Мулю. Это ли не трагедия?
Мачеха в «Золушке» – да, Шварц был гений. Но чего мне стоили эти съемки в голодном, послевоенном сорок шестом году! Я так исхудала, что щеки проваливались. Чтобы сделать меня толстой и величественной, мне заталкивали за щеки вату, от которой у меня распухли десны. Мне натягивали лицо специальным лаком, завязывали кожу на затылке нитками под париком. Красота– это страшная сила, деточка. Особенно когда этой красоты нет, и приходится ее имитировать с помощью клея и мата.
ФАЛЬШИВАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ
– Вы застали эпоху Серебряного века, близко дружили с Анной Ахматовой. Как вы воспринимали перемены, происходящие в культуре и людях вокруг вас в поздние советские годы?
– Между тем поколением и последующим – пропасть. Анна Андреевна Ахматова была последней великой царицей нашей культуры. Около нее нельзя было говорить пошлости, при ней воздух становился чище. Мы с ней часами молчали в Ташкенте в эвакуации, и это молчание стоило дороже, чем все многотомные романы советских писателей.
А потом пришли… дельцы. Нынешняя интеллигенция – это просто люди с высшим образованием, которые научились правильно держать вилку. Внутри у них пусто. Интеллигентность – это не образование, это состояние души, это неспособность сделать гадость ближнему. А в театре и кино я видела столько подлости, столько доносов и лизоблюдства! Я помню время, когда слово «честь» не было архаизмом, а за подлость вызывали на дуэль. Сейчас за подлость дают Государственные премии. Когда артист думает о гонораре во время монолога, со сцены пахнет не Чеховым, со сцены пахнет колбасой.
Да и быт вокруг стал невыносимо пошлым. Я совершенно не умела жить в этой советской реальности. Быт меня уничтожал. Меня обсчитывали все домработницы, уносили из дома вещи, а я молчала, потому что мне было стыдно ловить их на воровстве. Моя жизнь вне сцены – это был сплошной, затянувшийся кошмар непрактичного человека.
КАПИТУЛЯЦИЯ ТЕЛА
– В 1983 году вы окончательно ушли со сцены. Тяжело ли далось это прощание с театром?
- Это было единственное честное решение. Старость – это просто свинство, невежество Бога, который позволяет человеку понимать, что он умирает. Тело разваливается, кости ноют. Когда у тебя болят колени так, что каждый шаг на сцене – это пытка, а в гримерной ты тайком глотаешь валидол, надо находить в себе силы уходить. Жалко зрителя, который пришел посмотреть на «ту самую Раневскую», а видит развалину, силящуюся вспомнить текст.
Однажды я написала: «Когда я умру, напишите на моем памятнике: "Умерла от отвращения"». Я смертельно устала от этой жизни. Знаете, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на диеты, жадных мужчин и плохое настроение. А я ее потратила на чужие тексты и чужие мысли. Настоящая драма моей жизни заключалась в том, что я родилась с талантом трагика, а прожила жизнь с репутацией шута. Единственный плюс старости – ты можешь говорить людям правду прямо в глаза, потому что тебе уже абсолютно плевать, что они о тебе подумают.
Мои последние месяцы в пустой квартире на Южинском переулке были тихими. Деньги у меня закончились, я все раздала просителям, которые годами кормились вокруг моей жалости. Жить было не на что, но мне помогали добрые люди – приносили кефир и сосиски для Мальчика. Я часами сидела в кресле, смотрела на портрет Павлиньки – Павлы Леонтьевны Вульф, моей духовной матери, единственной, кто когда-то в меня поверил, – и ждала конца. Я знала, что ухожу. И ухожу в абсолютном, звенящем одиночестве.
___________
Абакан, Хакасия; Красноярский край
___________
Читайте также
Никола Тесла: «Я скрыл свои изобретения, потому что вы до сих пор дикари»
Маяковский Владимир: разговор, который взорвет страну. Посмертное
