Премьера рубрики в газете "ШАНС" (Абакан, Хакасия)

Первая и вторая главы здесь. 

КАТЕРИНА. ЗА МИНУТУ ДО ОТПРАВКИ ОТВЕТА

На самом деле, когда телефон пискнул на светофоре, Катерина не сразу все поняла. На «Авито» ведь редко пишут под настоящими именами и с открытой душой. Обычно там безликие никнеймы, сухие вопросы «за сколько отдадите?» и требования сделать скидку на доставку. В объявлении о продаже старого дивана висел короткий отклик от профиля с простой буквой «Э» на аватарке.

Текст был стандартным, пока глаза не зацепились за финальную строчку: «Буду ехать мимо из Черногорска. Эйдан».

Именно это дурацкое, книжное имя – Эйдан.

Тридцать лет назад в общежитии они взахлеб смотрели затертую до дыр видеокассету с зарубежным сериалом, и Катерина шутя заявила, что ее будущий муж должен быть именно таким – надежным, немногословным, с сильными руками и умеющим делать мебель. Эдик тогда только посмеялся, обнял ее за плечи и сказал: «Ладно, запиши меня в блокнот как Эйдана. Обещаю сколотить тебе самый лучший дом».

Катерина сидела за рулем своей «Короллы», тупо уставившись на экран смартфона, пока сзади нетерпеливо сигналили машины. В Абакане не бывает больших пробок, но этот светофор показался ей вечным.

Эйдан. Эдик.

Мальчишка из техникума, который пах сосновой стружкой, дешевым чаем и обещал подарить ей весь мир, если она подождет его из армии.

Она не подождала. Выбрала Игоря, стабильность, абаканскую прописку и квартиру на Дружбы Народов, которая теперь казалась ей просто коробкой со старыми вещами. Тридцать лет абсолютного молчания, и вот этот «Эйдан» возвращается в ее жизнь через объявление о продаже старого, потрепанного дивана за пять тысяч рублей.

ГЛАВА 3

В субботу в два часа дня Абакан плавился от затянувшегося августовского зноя. Липкий, душный воздух застыл над улицей Дружбы Народов, и даже легкий ветерок со стороны дрены не спасал от ощущения, что город накрыли огромным стеклянным колпаком.

Катерина стояла у подъезда своей хрущевки, зябко кутаясь в трикотажную кофту – не от прохлады, а от подступившего нервного мандража – и смотрела на старый сосновый диван. Поднять его на четвертый этаж когда-то стоило Игорю двух бутылок пива и сорванной поясницы, а вытащить обратно на улицу сегодня помогли соседи-студенты за три сотни рублей.

Диван выглядел сиротливо. На его сосновой боковине до сих пор белел след от кружки, которую Игорь всегда ставил мимо подставки.

Тяжелая грузовая «Газель» скрипнула тормозами и замерла прямо у кустов сирени. Дверь кабины распахнулась, и оттуда, легко спрыгнув на горячий асфальт, вышел он. Эдик. Эдуард.

Катерина замерла.

Тридцать лет – это огромный срок для человеческой памяти, но поразительно малый для мужской походки. Он стал шире в плечах, в густых волосах густо намешалась седина, а у глаз залегли глубокие складки. Но это были те же самые глаза, которые когда-то смотрели на нее в полумраке общежития. На Эдике была простая ветровка и потертые джинсы, а из кармана торчали рабочие перчатки.

– Ну, привет, Катя, – Эдуард остановился в двух шагах, пряча руки в карманы. – Сколько лет, сколько зим. А ты почти не изменилась. Все тот же шарфик.

– Привет, Эдик, – Катерина попыталась улыбнуться, но голос предательски дрогнул. – Шарфик новый. Старый-то давно моль съела. Ну что, приехал за сосной?

Эдуард подошел к дивану, провел ладонью по деревянному подлокотнику, на секунду задержав пальцы на том самом белом следе от кружки.

– Хорошая сосна, крепкая. Сейчас такую мебель не делают, все больше опилки да клей, – он посмотрел на Катерину долгим, внимательным взглядом. – Слышал я про Игоря твоего… Соболезную. Мужики на автовокзале говорили. Тяжело тебе одной?

– Справляюсь, – Катерина упрямо вскинула подбородок, изо всех сил стараясь держать марку женской независимости. – Копирайтом подрабатываю. Статьи пишу. Про смесители, про плитку… На жизнь хватает. Давай помогать грузить студентам, а то солнце печет.

Эдик с парнями взялся за сосновый каркас. Диван оказался на удивление легким. Они подняли его на кузов «Газели», Эдуард ловко закрепил его тросами, работая быстро и уверенно. В каждом его движении чувствовалась та самая мужская надежность, которую Катерина когда-то променяла на Игорев статус и впоследствии квартиру в Абакане.

Эдик вытер испачканные в пыли ладони, достал из кармана деньги, отсчитал пять тысяч и протянул Катерине. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и Катерину обдало забытым, пронзительным запахом – бензина, табака и свежих сосновых опилок. Точно так же пахло в его мастерской тридцать лет назад.

– Вот, держи. Честно заработанные пять тысяч, – Эдуард улыбнулся, и морщинки у его глаз стали мягкими. – Знаешь, я ведь этот диван не просто так беру. В Черногорске на даче веранду достроил. Хочу поставить, сесть вечером, накрыть ноги пледом и смотреть на горы. Приезжай как-нибудь, Катя. Картошку попечем. Скоро как раз копать начнем, у меня своя, рассыпчатая.

Катерина сжала в кулаке холодные бумажки. Сердечко колотилось где-то у самого горла, как у девятнадцатилетней девчонки, по ошибке запрыгнувшей не в тот автобус.

– Я подумаю, Эдик. Спасибо за диван, – тихо сказала она.

Эдуард кивнул, запрыгнул в кабину «Газели» и завел мотор. Машина медленно развернулась во дворе и растаяла в душном абаканском мареве, направляясь обратно в сторону черногорской трассы. Катерина еще долго стояла на солнцепеке, глядя на пустую площадку у подъезда, где только что стояло ее прошлое, и понимала, что эта суббота окончательно перевернула в ее жизни какую-то очень важную, запылившуюся страницу.

О ТОМ, КАК УХОДЯТ АВТОБУСЫ...

Игоря не стало в феврале, когда Абакан завалило тяжелым, серым снегом, а на перроне автовокзала от выхлопных газов междугородних автобусов стоял такой морозный туман, что люди казались просто тенями.

Он ведь всю жизнь отдал этому маршруту – «Абакан – Красноярск». Трасса «Енисей», тридцать лет за рулем огромных автобусов. Катерина всегда знала его расписание наизусть: четыреста километров туда, четыреста обратно. Зимой это не просто дорога, это постоянный бой. То гололед на перевале, то переметы под Знаменкой, то тормоза прихватило на морозе в минус сорок.

Игорь возвращался домой серый от усталости, с черными от мазута пальцами, молча ложился на тот самый сосновый диван и подолгу смотрел в потолок. Она грела ему борщ, пыталась заговаривать о ремонте, о кредите за «Короллу», который они никак не могли закрыть, а он только махал рукой: «Подожди, Катя. Дай из рейса вернуться».

Он никогда не жаловался. В их хрущевке на Дружбе Народов не принято было жаловаться. Ну, прижмет сердце после тяжелой смены – посидит на кухне, заглушит боль валидолом, затянется дешевой сигаретой в кулак, и вроде отпустило.

Катерина просила: «Игорь, сходи в нашу поликлинику, ну хоть кардиограмму сделай». А он отшучивался: «Какая поликлиника, мать? У меня рейс завтра на шесть утра, пассажиры билеты взяли. Кто их повезет? Молодые пацаны, которые дорогу только по навигатору знают?»

В тот четверг рейс из Красноярска был страшным. Метель под Новоселово, трассу перекрывали, автобус шел с опозданием на три часа. Игорь пригнал его на абаканский автовокзал уже в одиннадцатом часу вечера. Пассажиры вышли, наспех буркнув «спасибо», и растворились в темноте. Он, как обычно, пошел сдавать путевой лист в диспетчерскую.

Катерина ждала его дома, в этот момент телефон зазвонил. На экране высветилось: «Игорь». Она сняла трубку, приготовившись спросить: «Ну где ты плетешься?», но чужой, испуганный женский голос из диспетчерской тихо произнес: «Катерина? Вы только не волнуйтесь... Тут Игорю Николаевичу плохо. Скорая едет».

Когда Катерина в куртке, накинутой на халат, примчалась на автовокзал, скорая уже стояла у здания, мигая синими огнями. Игорь лежал на холодном полу диспетчерской, прямо в своей засаленной форменной куртке, пахнущей бензином, дорогой и дешевым табаком. Врач-реаниматолог, совсем молодой парень, устало мотал головой, собирая провода дефибриллятора.

– Обширный инфаркт. Мгновенно. Он даже понять ничего не успел. Печать в путевке поставил, повернулся к двери и упал. Извините, мы сделали все, что могли.

Самое страшное было потом. Когда Катерина вернулась в пустую квартиру. В прихожей стояли его тяжелые зимние ботинки. На вешалке осталась висеть его сменная куртка. А на кухонном столе лежала недокуренная пачка сигарет. Игорь ушел так же, как уходил в свои рейсы – быстро, собранно, не прощаясь и не устраивая долгих сцен. Он просто закрыл за собой дверь.

Оставил ей старую «Тойоту», кучу невнятных долгов, этот сосновый диван со следом от кружки и звенящую, невыносимую пустоту, которую ничем нельзя было заполнить. Теперь, спустя полгода, Катерина заходила в квартиру, включала свет и понимала, что самый главный и самый сложный рейс в ее жизни ей придется доезжать в полном одиночестве. И только старый диван на Авито, за которым приехал человек из ее далекой, до-игоревской юности, стал первой робкой попыткой избавиться от этой давящей памяти.

Продолжение следует.