В Абакане пахло пылью и сухой полынью – этот запах тянулся из степи, окружая город плотным, невидимым кольцом. Глеб ненавидел этот запах. Для человека, выросшего в сырых питерских дворахколодцах, хакасское солнце казалось слишком агрессивным, голым, не оставляющим места для тайн. Но именно за тайной он сюда и приехал.

В кармане куртки лежал старый полевой дневник его деда, геолога, пропавшего в Саянском коридоре еще в конце семидесятых. Официальная версия – «несчастный случай при форсировании реки». Неофициальная...

Ну, ради неофициальной версии Глеб и продал свою долю в кофейне, купил подержанную «Ниву» и провел последние три недели, изучая спутниковые карты.

– Не надо тебе туда, парень, – старик на заправке, разглядывая Глебову карту, сплюнул на горячий асфальт. – Оглахты – они для туристов. Там тропа, ступеньки деревянные, охрана. А ты пальцем тычешь туда, где камни живые. Там Енисей русло менял, когда плотину строили. Старые могилы водой залило. Думаешь, те, кто там лежал, обрадовались?

– Я просто ищу место старой стоянки, – сухо ответил Глеб. – Геологической. Семьдесят восьмой год.

Старик странно посмотрел на него. Глаза у него были мутные, подернутые катарактой, но зрачки словно зацепились за лицо Глеба, выискивая знакомые черты.

– Семьдесят восьмой... – эхом повторил он. – В тот год у нас три деревни с ума сошли. Ночью скотина выла, а люди на горы уходили. Думали – пожар в тайге. Приходят – а горы чистые. Только небо синее-синее, будто днем. Езжай назад, парень.

Глеб не уехал.

«Нива» ревела, взбираясь по разбитой грунтовке. Вокруг простиралась степь – холмистая, рыжая, покрытая редкими кустами. Время от времени на горизонте возникали менгиры – одинокие каменные плиты, вкопанные в землю тысячи лет назад. Они выглядели как зазубренные зубы какого-то древнего чудовища, похороненного под курганами. Глебу казалось, что камни поворачиваются вслед за его машиной.

Медленно.

Едва заметно.

ХРЕБЕТ СПЯЩЕГО ШАМАНА

К вечеру степь кончилась. Начались горы – Оглахтинский хребет. Здесь Енисей сжимался крутыми скалистыми берегами, образуя мрачное, величественное ущелье. Глеб оставил машину у подножия, в густых зарослях дикой смородины, дальше нужно было идти пешком.

Дедовский дневник содержал странные координаты. Вместо стандартных геологических привязок там были рисунки: «Камень с личиной», «Расколотый курган», «Семь шагов на север от плачущего петроглифа».

Воздух здесь стал другим. Слишком тяжелым, густым, с привкусом железа и озона, как перед сильнейшей грозой, хотя на небе не было ни облачка. Полная тишина. Не пели птицы, не шумел ветер в траве. Даже Енисей внизу тек как-то беззвучно, словно вместо воды там колыхалась ртуть.

Глеб нашел первый ориентир через два часа подъема. На плоской грани красноватого песчаника была выбита тагарская личина – антропоморфное существо с тремя глазами и рогами. Поперек древнего рисунка шла глубокая, свежая царапина, будто кто-то содрал камень когтями. Причем царапина не выветрилась, срезы песчаника блестели, как будто их сделали пять минут назад. Глеб коснулся камня пальцами.

Его ударило током. Не сильно, но ощутимо – пальцы свело судорогой, а в ушах раздался резкий, вибрирующий гул, похожий на звук работающего трансформатора.

– Какого черта... – прошептал он, отдергивая руку.

Экран смартфона, лежавшего в нагрудном кармане, моргнул. Цифры часов побежали назад. Сначала минуты, потом часы. 15:40... 14:20... 11:05... Наконец, экран просто залило белым статическим шумом, и аппарат нагрелся так, что пришлось его выключить.

«Внутреннее плато характеризуется аномальным градиентом магнитного поля, – вспомнил Глеб строчки из дедовских записей. – Приборы сходят с ума. Компас показывает на юг, если стоять лицом к Большому Менгиру. Но самое страшное не это. Самое страшное – здесь меняются тени».

Глеб посмотрел вниз, на свои ноги. Солнце стояло уже низко, у самого горизонта, окрашивая скалы в багровый цвет. Его собственная тень должна была тянуться далеко на восток. Она и тянулась. Вот только ее очертания не повторяли движения Глеба. Когда он поднял руку, чтобы поправить лямку рюкзака, тень на камне осталась неподвижной. Ее руки были опущены вдоль туловища.

Глеб замер. Сердце заколотилось в горле.

Он медленно сделал шаг назад. Тень на скале не шевельнулась. Она жила своей жизнью, плавно поворачивая «голову» в сторону ущелья, туда, где среди камней чернел зев узкой пещеры.

ИЗЛОМ ВРЕМЕНИ

Страх – странное чувство. Он не всегда парализует. Иногда он толкает вперед с яростью обреченного. Глеб вытащил из рюкзака тяжелый армейский фонарь и, не оглядываясь на собственную (или уже не собственную?) тень, почти побежал к пещере. Ему казалось, что если он останется на открытом пространстве под этим безумным, застывшим солнцем, случится что-то непоправимое.

Внутри пещеры пахло сыростью и старым железом. Глеб включил фонарь. Луч выхватил из темноты ровные, явно искусственные стены. Это не было природным гротом. Наклонный туннель уходил глубоко вниз, под гранитное основание хребта. Стены были покрыты слоем странной, скользкой на ощупь патины, которая слабо светилась в темноте зеленоватым оттенком.

И здесь были рисунки. Но не тагарские и не окуневские.

На стенах были выбиты силуэты людей в странных, громоздких костюмах, напоминающих скафандры, и геометрические схемы – круги, пересекающиеся под неестественными углами, трехмерные кубы, развернутые в плоскость.

Глеб шел вниз, теряя счет времени. Часы не работали, а внутреннее чувство подсказывало, что он идет уже несколько часов, хотя туннель не кончался.

Вдруг фонарь выхватил впереди что-то желтое. На полу пещеры, прислонившись спиной к стене, сидел человек. На нем штормовка старого образца, брезентовые штаны, тяжелые геологические ботинки. Рядом лежал алюминиевый планшет и обломки какого-то прибора.

Глеб похолодел. Он узнал эту куртку. На левом рукаве была пришита самодельная эмблема – солнце над горами, которую бабушка вышивала деду перед его последней экспедицией.

– Дед?.. – голос Глеба сорвался на писк.

Он бросился к телу. Но когда луч фонаря упал на лицо сидящего, Глеб отшатнулся и упал на спину, больно ударившись локтем. Человек не был скелетом. У него не было признаков тления. Он выглядел так, будто присел отдохнуть пять минут назад. Кожа была бледной, но эластичной, на щеках виднелась седая щетина. Он спал. Или находился в глубоком анабиозе. Его грудь... Глеб присмотрелся. Его грудь едва заметно, раз в две-три минуты, поднималась и опускалась.

Рядом с рукой геолога лежал раскрытый блокнот. Свежие чернила, синяя шариковая ручка. Глеб, дрожащими руками, перевернул страницу. Лист был исписан торопливым, неровным почерком:

«Они называют это место «Хуртуях Тас» не просто так. Это не «каменная старуха». Это точка сборки. Время здесь не течет рекой, оно стоит озером. Мы пробили шурф на глубине сорока метров и вскрыли пласт, которого не должно существовать. Гранит имеет возраст три миллиарда лет, но внутри него замурованы металлические конструкции. Оно проснулось, когда плотина Красноярской ГЭС начала заполнять водохранилище. Масса воды надавила на плиты, излом увеличился.

Я не могу выйти. Я вижу выход, вижу свет в конце туннеля, но когда я иду к нему, я возвращаюсь к собственному телу. Я застрял в петле. Глеб, если ты читаешь это...»

Глеб остановился. Буквы поплыли перед глазами.

«Глеб, если ты читаешь это...»

Но дед пропал в 1978 году!

Глеб родился только в 1992-м. Как дед мог знать его имя? Как мог написать его в блокноте сорок восемь лет назад?

КАМЕННОЕ ОЗЕРО

В глубине туннеля раздался звук. Это не был грохот обвала или шаги. Это был звук капающей воды, но капли падали вверх. Странный, ни на что не похожий щелчок, отзывающийся болью в зубах.

Глеб поднял голову. Стены туннеля вокруг него начали вибрировать. Зеленоватая патина на стенах вспыхнула ярче, и сквозь нее проступили новые контуры. Глеб увидел, что он находится не в пещере. Он стоял внутри огромного, уходящего в бесконечность механизма, состоящего из гигантских каменных шестерен и колец. И эти кольца медленно, со скрипом, преодолевая сопротивление веков, начинали вращаться.

Тело деда начало бледнеть, становиться полупрозрачным, как туман над Енисеем в утренние часы.

– Нет, нет, стой! – закричал Глеб, пытаясь схватить деда за руку, но его пальцы прошли сквозь брезент штормовки, почувствовав лишь ледяной холод.

Блокнот выпал из прозрачных рук и покатился по полу. Глеб схватил его – он был реальным, тяжелым, пахнущим старой бумагой.

В этот момент туннель позади него схлопнулся. Свет фонаря уперся в глухую стену из черного, монолитного базальта. Путь назад был отрезан. Оставался только один путь – вниз, туда, где вращались каменные кольца, и где пространство изгибалось, показывая Глебу его самого.

Впереди, в сотне метров, в зеленоватом мареве стоял человек с фонарем. Он стоял спиной к Глебу и смотрел на прозрачное тело геолога.

Это был он сам. Глеб видел собственную куртку, свой рюкзак.

– Эй! – закричал он своему двойнику.

Двойник впереди вздрогнул, обернулся. Но на его лице не было страха. На его лице было выражение бесконечной, вековой усталости. Это был Глеб, но Глеб, проживший в этой пещере не одну сотню лет. Его волосы были седыми, а глаза – абсолютно белыми, без зрачков.

Древний механизм, скрытый под Оглахтинскими курганами, работал исправно. Он перемалывал время, как жернова пшеницу, создавая замкнутые круги из человеческих жизней. Шаманы знали об этом. Они ставили свои менгиры по краям этого невидимого круга, предупреждая живых: не подходите к излому.

Глеб сделал шаг вперед, навстречу самому себе, чувствуя, как его собственные руки начинают терять плотность, превращаясь в холодный, сизый туман. На руке, оставшейся осязаемой, мертвой хваткой были зажаты страницы дедовского дневника. Последняя строчка на вырванном листе, которую он успел прочесть перед тем, как окончательно погас свет, гласила:

«Здесь нет прошлого. Здесь нет будущего. Здесь есть только Хакасия – земля, которая помнит все, что еще не случилось».

***

...Через две недели брошенную «Ниву» на берегу Енисея нашел местный пастух. Машина была заперта, внутри лежали документы, деньги и неработающий, полностью выгоревший изнутри мобильный телефон. Никаких следов борьбы или присутствия чужих людей обнаружено не было.

Следствие зашло в тупик. Глеба объявили пропавшим без вести, как и его деда сорок восемь лет назад.

И только старый заправщик под Минусинском Красноярского края, листая местную газету с фотографией Глеба, печально покачал головой. Он знал, что если в полнолуние подняться на Оглахтинский хребет и прижаться ухом к Большому Менгиру, можно услышать, как где-то глубоко под землей бьется два сердца. В одном ритме. В одном времени, которого больше нет.